— Михаил Михайлович, сейчас много
говорят о здоровом образе жизни, о новом качестве жизни. Вы как к этой моде
относитесь?
— А какое может быть новое качество,
если жизнь — это износ организма через
удовольствие? Физкультура продлевает
жизнь человека на пять лет, но эти пять лет
нужно провести в спортзале. Но, как сказал
мой друг Шура: «Уж лучше в спортзале, чем
в гробу». Здоровьем нации озабочено правительство в лице государства или государство в лице правительства — в общем, в лице
озабоченность здоровьем нации. Мы видели
недавно это лицо. Оно отвечало на наши вопросы. Хотя при таком уличном движении
все равно, здоров ты или нет. Я тоже думаю
о здоровом образе жизни. Он у меня свой:
я приезжаю по ночам, уезжаю по ночам.
Мой здоровый образ жизни — это тарелка
борща в пять утра с мускатным шампанским. Хорошо макать тульский пряник в
бычки в томате. Люблю поставить большую
сковородку, туда подсолнечного масла, потом сливочного, потом крошить тоненько
картошку, колбаску — все, что есть в доме.
Очень важно посолить, а чтобы точно посолить, надо запивать шампанским из кружки,
очень важно пить шампанское из кружки.
Из бокала нельзя — это понты. Как трюфеля. Беру батон, режу его пополам параллельно полу и мажу маслом, потом щучьей
икрой, можно мазать вареньем, повидлом —
это абсолютно неважно для здорового образа жизни. Вот этот батон вдвигаешь в себя.
Порядок такой: глоток шампанского, откусываешь бутерброд, потом ложкой, лучше
деревянной, берешь из сковородки — вилкой есть нельзя. Потом жирными руками
берешь пульт от телевизора и включаешь
что-то полуголое, эмтивишное. Сытыми,
тупыми глазами смотришь на это, такими
же, как и оно на тебя. Потом вспоминаешь,
что ты пьешь один. А как еще может быть,
если пьешь в шесть часов утра. И вспоминаешь, что есть друг Шура, и у него сейчас
шесть часов вечера. Мы с ним уже давно
договорились. Я ему звоню, и у нас есть тост
«Так выпьем за то, что бы слова: «Господи,
забери меня отсюда», — мы не выкрикнули одновременно». В общем мне нравится
жить в нашей стране, хотя эта жизнь очень
сложная.
— Кстати, в нашей стране принято все
время ждать лучших времен. Ни про одну
из эпох нельзя сказать: мол, это было
время, когда народ получал достойную
зарплату…
— Что такое социалистическая экономика? Что бы ты ни сделал — возьми рубль
или медаль или сфотографируйся на Доску
почета. Какое бы изобретение ни создал —
вот рубль. Зарплата всегда была символической, а люди талантливые рождались.
И люди действительно много придумывали. Нищенская зарплата была в советское
время, потому что о людях никто не думал.
Плевали на людей всегда, все время. Ими
забрасывали пулеметы, ими забрасывали
противника. Людьми! Сельское население
жило без паспорта. Есть нечего. Все в очередях. Но поскольку народ не бастовал, значит, его это устраивало. Считалось, что он
понял всю силу строительства социализма
и, видимо, строил социализм.
— И ведь так было не только в советские времена, но и во времена Пушкина,
Ломоносова… — Давайте считать, что это рабство в
нас с вами сидит. В наших головах. Но что
делать, если всюду информация одна —
сверху? Все гордятся полученной оттуда
информацией. «Я летел с этим, я был там,
я поговорил только что с тем…» Это и есть
приближенность к верхам. Это и есть рабство, которое в тебе сидит, потому что ты
прямо у источника. Ты обедал с источником
информации. А кто источник? Президент,
второй президент, самый близкий его помощник… Остальные лишены информации
и поэтому лишены перспективы, не знают,
что делать, не понимают, что происходит
в обществе. Остальные живут как живут…
Правда, некоторые разбогатели, когда оказались в советское время на бидоне с нефтью либо на мешке с золотом, либо в вагоне
с рудой. Но как только семья разбогатела —
она прилипла к верхам. Значит, вся суть в
рабстве. В психологии всего общества — с
самого верха до самого низа.
— Вы не раз говорили, что писателю
легче творить в эпоху, когда многое нельзя,
когда есть боль, объединяющая людей.
Вам в советское время писалось легче?
— Да, когда давление идет сверху, то
частицы сближаются. Образуется спрессованный кусок, где все близки друг к другу.
Возникает общество единомышленников,
где есть общий противник, его все хорошо
знают. Самое интересное, что противник
думает точно так же. Он такой же антисоветчик, как и все остальные. Это единение
настолько поразительно, что практически
все думают одинаково... Сегодня нас ничего
не объединяет. Мы пытаемся объединиться
в ненависти или в неприятии власти. Тренируем художников, говоря им, что художник
не должен сотрудничать с властью, дразним его всячески, пытаемся заставить его
жить бедно. Говорим, чтобы он отказался
от наград, чтобы он ел что-нибудь попроще,
чтобы одевался похуже, чтобы жил в плохих
условиях. Но это все неестественно, потому
что мы разобщены. Сатирик не может критиковать власть без поддержки населения.
Ты чувствуешь одиночество, увидев, что ты
висишь в воздухе, что ты как бы плюешь
вверх, а тебя снизу никто не поддерживает.
В советское время у меня была народная
поддержка. А сейчас я болтаю ногами в воздухе, потому что меня поддерживает только
интеллигенция, только та публика, которая
приходит ко мне, а ее стало меньше…
— Позвольте не согласиться: на ваших
концертах всегда аншлаг, к вам ходит много молодежи…
— Да, но это другая прослойка населения. Из числа моих зрителей почти исчез
рабочий класс. Вот и получается, что ты творишь в разрыве между властью и народом. Ты ни туда не достаешь, ни сюда
не достаешь. И не знаешь, кто что думает.
О чем писать? Я подбадриваю себя: «Давай,
старик, пиши про общечеловеческие ценности». И на столе у меня лежит Чехов — как
хлеб. Каждый день Чехов. Это писатель на
все времена. Для всех властей. Это вечная
бедность бедного человека, вечное богатство
богатого человека, вечные конфликты и
взаимоотношения детей, женщин, мужчин.
И так много нежности, что ты понимаешь —
выше этого для тебя ничего не существует.
Сегодня моя публика — это очень узкий
слой тех, кто смотрит программу «Дежурный по стране». Передача идет в такое дикое
время — в понедельник в 11 вечера, поэтому
ее рейтинг не сравнить, например, с «Прожекторперисхилтон» и с теми программами,
которые идут в выходной день. Но я не чувствую себя обделенным, потому что расту с
того времени, когда я был популярен всюду
и дорос до того времени, когда я популярен
только здесь.
— Сегодня в России Сталин снова стал
популярным героем. Были репрессии
и миллионы смертей, о его деспотизме
рассказывают в школе, написаны книги,
но удивительным образом Сталин опять
кумир. Почему?
— Это было одно из самых эффективных управлений этой страной. В чем была
эффективность? Простой человек видел,
как он влияет на жизнь вокруг. Он писал
донос — назавтра уводили. Он больше
такой высокой эффективности нигде не
встречал. И в этой стране никогда не встречал такого ни до, ни после Сталина. Только
во время Сталина. Это жажда справедливости: «Накажите вот этого. А теперь накажите этого». Написал донос на соседа —
завтра повели. И на этого написал, и его
завтра повели. Эта жажда — не улучшить,
не помочь, а наказать — при Сталине была
высочайшим образом утолена. Народ поддерживал доносы, хотя и таял на глазах в
своем количестве и — главное — в качестве.
Ну, разве у нас люди будут возражать против того, чтобы повели в тюрьму умного
и очкастого? Или посадили человека другой национальности? Конечно, нет. Это
самое приятное. Поэтому сейчас Сталин
вызывает такой интерес — он «моя мечта о
справедливости», «моя мечта о наказании
богатого, о наказании умного, о наказании
интеллигентного». Самые популярные
анекдоты при Сталине были про интеллигенцию — про таких вот очкастых, которые
якобы мешают жить... Беседовал Виктор Борзенко
Дата публикации: 16 Мая 2011 12:31